«Совершенно удовлетворенный, без остатка отдавший себя» (о Кришнадасе Бабаджи Махарадже) (на русском и английском языках). Шрила Б. Р. Шридхар Дев-Госвами Махарадж. 30 апреля 1982 года. Навадвип Дхам, Индия

Шрила Бхакти Ракшак Шридхар Дев-Госвами Махарадж

Совершенно удовлетворенный,
без остатка отдавший себя

(30 апреля 1982 года, Навадвип Дхам, Индия)

http://www.gaudiyadarshan.ru/features/arkhiv/sovershenno-udovletvoryennyy-bez-ostatka-otdavshiy-sebya.html

Шрила Гуру Махарадж вспоминает своего близкого друга,
Шрипада Кришнадаса Бабаджи Махараджа.

 

Мы знаем, что Кришнадас Бабаджи Махарадж покинул этот мир. Мы хотели бы, насколько это возможно, вспомнить его жизнь и деятельность. Впервые я встретил его в 1926 году или около того. Я познакомился с ним вскоре после того, как присоединился к Гаудия Матху. В то время он вернулся из проповеднического тура в обществе Бхарати Махараджа. Он был молод, умен, хорош собой, весел и очень тверд в следовании своим принципам, особенно в отношении нама-бхаджана. Он происходил из уважаемой аристократической семьи из Дакки [Мунчи Ганги?], которая в наши дни расположена в Бангладеш. В те времена то была часть Бенгалии в Британской Индии.

Позже я вновь повстречал его, когда он, в составе проповеднической группы, вернулся из Наймишараньи и западных областей Индии в обществе Бона Махараджа. Естественным образом мы подружились. Возможно, нас сблизили такие факторы, как высокий социальный статус наших семей, образование, и такие отличительные черты, как простота и искреннее стремление к сознанию Кришны. Постепенно мы стали близкими друзьями. Во второй половине 1927 года мы встретились в Нью-Дели, где провели в обществе друг друга несколько недель. Позже, в 1929 году или около того, он обитал в [Бали Хати?] в Бенгалии, в деревенском матхе, совершая нама-бхаджан. Я обратился к Прабхупаде с просьбой: «Он образованный молодой человек. Его служение может быть очень полезным в настоящее время для нашей проповеди в Нью-Дели. Если вы позволите, я попрошу его приехать и принять участие в моей деятельности». В ту пору я был главой матха в Нью-Дели; матх был основан мной. Прабхупад с удовольствием дал позволение: «Если ты сумеешь привезти его и задействовать в служении Махапрабху (проповеди), то окажешь ему неоценимую услугу и выступишь в роли его настоящего и великого друга».

Тогда Кришнадас Бабаджи Махарадж, в ту пору он был Садхикарананда Брахмачари, приехал ко мне в Нью-Дели. Долгое время мы оставались близкими друзьями и сотрудничали. Он очень меня ценил, а я также давал ему высокую оценку за его искренний поиск сознания Кришны.

Его главной тенденцией была склонность к священным писаниям. Он прилагал максимум усилий к тому, чтобы следовать советам, которые находил в священных писаниях. Однако что касается практического применения советов писаний, которого хотел от нас наш Гуру Махарадж, в этом отношении он был не вполне безупречен.

та̄ра мадхйе сарва-ш́реш̣т̣ха на̄ма-сан̇кӣртана

[«Из всех разновидностей практики преданности нама-санкиртана — наилучший» («Шри Чайтанья-чаритамрита», Антья-лила, 4.71).]

Таков недвусмысленный совет священных писаний, данный Махапрабху, и Бабаджи Махарадж прилагал максимум усилий к тому, чтобы следовать ему.

Всегда, до последнего дня, он оставался высоконравственным, образованным человеком, трудящимся на благо общества. Он был очень хорошим человеком и был крайне строг в следовании своим принципам. Он был устойчив в своей практике, очень искренен и очень весел. Он пытался быть удовлетворенным в любых обстоятельствах.

Когда в среде попечителей миссии возникли разногласия, и мы не могли оставаться в организации, то покинули ее в одно и то же время. Я отправился во Вриндаван и, проведя там месяц, вернулся сюда [в Навадвип], чтобы поселиться здесь и жить милостью Нитьянанды Прабху и Махапрабху. Он в то же самое время решил жить в Нандаграме. Мы оба отошли от миссионерской деятельности, и я выбрал это место, дабы провести здесь остаток моих дней, а он остановил свой выбор на Нандаграме. Неподалеку от Нандаграма, в сторону Явата и Кадамб-кханди, есть место под названием Нанда-багича. Оттуда он прислал мне письмо.

Я понял по содержанию его письма, что он очень доволен, что он обрел полное удовлетворение в своей текущей жизни. Для меня было совершенно очевидно, что теперь он совершенно счастлив — без остатка вручил себя Господу. Он обрел то, что искал, и был совершенно доволен. Я понял это, читая его письмо. В ту пору я в одиночестве жил в доме, который снимал за две рупии в месяц. По прошествии многих лет, всего лишь два или три года тому назад [спустя приблизительно сорок лет], он неожиданно сказал мне: «За всю мою жизнь я испытал максимальное удовлетворение, когда жил в Нанда-багиче». Он жил там в начале 1941 года, и, после многих лет бхаджана, он дал высочайшую оценку своей жизни там.

Из его письма я понял, что его жизнь увенчалась успехом. Я смог это почувствовать. Я почувствовал, что он был шуддха-саттва: полностью вручивший себя Господу, лишенный привязанности к чему бы то ни было, уповающий исключительно на Кришну — все его существование зависело исключительно от Кришны. Никаких тревог, никаких целей, никаких жизненных амбиций. Он был словно совершенно пуст и стремился исключительно к близости с Кришной. Он стремился приблизиться к Кришне, будучи полностью готов к этому. Никаких предрассудков, даже предрассудков, мыслей и собственных планов, связанных с сознанием Кришны. Даже этого не было. Полное самопредание: «Он волен поступить, как Ему угодно. Я готов к этому». Подобная позиция.

В целом мы находим в писаниях, что шаранагати, самопредание, — это основание, фундамент, на котором, ради служения Кришне, могут быть возведены разнообразные конструкции. Это утверждение общего характера, но я также обратил внимание на другое примечательное утверждение: «Просто шаранагати способно дать нам все, даже не принимая форму деятельности в измерении преданности».

Его письмо и пример напомнили мне о такого рода шаранагати. Также в моей «Прапанна-дживанамрите» сказано, что просто шаранагати (самопредание) способно принести нам высочайший желанный результат, даже без шравана, киртана, смарана, вандана и столь многих других форм [служения Богу]. Просто шаранагати. Шаранагати означает самопредание, и существуют различные типы шаранагати. Если мы сумеем пристально рассмотреть качества самопредания, то сможем обнаружить даже элемент разных рас. Высочайший тип шаранагати возможен в высочайшей расе (служении), и это мадхура-раса. Мадхура-раса рассматривается как раса, в которой возможно шаранагати высочайшей степени. Каждый атом духовного тела стремится к соответствующему атому духовного тела Господа. Это невозможно ни в какой иной расе. Один из великих преданных выразил эту истину в стихах на бенгали:

прати ан̇га ла̄ге ка̄нде прати ан̇га мора

«Каждая часть каждого члена моего тела плачет по соответствующей части членов тела Господа».

Шаранагати означает готовность к такого рода служению самовластному Господу. «Ни ладу, ни складу», никаких стремлений — хороших или плохих. Для достижения цели достаточно просто шаранагати.

Идеал жизни в самопредании я увидел в Бабаджи Махарадже в ту пору, когда он жил в Нандаграме, Нанда-багиче, и он выразил это в своем письме: «Я испытываю великое счастье, оттого, что выбрал правильное направление движения и занял правильную позицию в жизни: я без остатка отдал себя Господу, вручил себя сладостной воле Господа». После этого он провел столь много лет, столь много ночей на Экадаши, бодрствуя, совершая нама-бхаджан и обсуждая священные писания. Он был глубоко погружен в бхаджан всех видов, но его окончательный вердикт был таков: «Высочайшее блаженство в своей жизни я испытывал, когда жил в Нанда-багиче в начале 1941 года». Шаранагати.

Он был склонен к сакхья-расе, хотя и имел обыкновение читать самые разные шастры, описывающие все типы расы. Он также имел обыкновение слушать все типы киртана и повествований о преданности, даже сахаджия-киртан. Но они не могли обратить его в сахаджию, хотя он и посещал школу сахаджии. Настолько крепка была его вера в подлинное сознание Кришны.

йах̣ каума̄ра-харах̣ са эва хи варас та̄ эва чаитра-кш̣апа̄с

Махапрабху говорит:

вана декхи’ бхрама хайа эи вр̣нда̄вана
ш́аила декхи’ мане хайа эи говардхана

(«Шри Чайтанья-чаритамрита», Мадхья-лила, 17.55)

«Когда речь идет о человеке, чья цель четко определена, кто очень честен и искренен в своем стремлении к высшей цели сознания Кришны, его соприкосновение с предосудительными явлениями не может увести его с пути, но вносит лепту в его борьбу». Махапрабху сказал о Нитьянанде Прабху:

мадира̄ йаванӣ йади нитйа̄нанда дхаре
татха̄пи брахма̄ра вандйа кахила томаре

(«Шри Чайтанья Бхагавата», Антья-кханда, 6.123)

«Если ты видишь, как Нитьянанда Прабху посещает винную лавку и бордель, ты должен быть абсолютно уверен в том, что Он является объектом поклонения для Брахмы и самого Шивы. Если он отправляется туда, то не с целью что-то взять, но с целью дать падшим душам, вызволить их. Он не намерен что-либо брать у них».

Таким образом, Кришнадас Бабаджи, хотя он, с внешней точки зрения, общался с представителями так называемого лагеря сахаджия, не отклонялся от подлинной концепции сознания Кришны ачарьи Гаудия Матха и от того, что он пришел нам дать. Мы видели, как он до самого конца сохранял веру. Он сделал окончательный выбор пристанища в пользу Нандаграма, Паван-саровара, места рядом с бхаджан-кутиром Санатаны Госвами. И там он совершил переход из зримого мира в незримый; вне всякого сомнения, он вступил в незримое измерение Вриндавана.

Он ясно говорил о своем предпочтении сакхья-расы. Он считал своим лидером, непосредственным руководителем Субала, который связан с мадхура-расой. Субал считается высшим из всех друзей Кришны в силу своей тесной связи с мадхура-расой. Таким образом, его лидер представал в образе Субала.

У него было очень великодушное сердце, и он имел обыкновение общаться со всеми соперничающими группировками Гаудия Матха. Он посещал практически всех и свободно общался, с улыбкой на лице. Все же он испытывал особую склонность к определенной группе. Как я уже сказал, он был моим близким другом. Он давал моей персоне высокую оценку, в особенности моим произведениям на санскрите. Однажды я спросил у него:

— Почему вы питаете ко мне такую симпатию?

— Ваши поэмы тому причиной. Меня пленяют идеи, язык и стиль ваших поэм.

Он был очень строг, и отнюдь не являлся человеком, готовым покориться кому угодно под давлением обстоятельств. Он не был таким человеком. То была одна из его отличительных черт. Он часто пел и декламировал поэмы госваминов (Госвами Вриндавана — прим. пер.) о кришна-лиле, не все, но избранные. Однако его симпатия ко мне носила такой характер, что, когда в ночи Экадаши он пел в разных местах, то предпочитал петь мои, более современные, стихи. Таким образом, в смысле сердечной привязанности, мы были с ним очень близки.

Сегодняшнее событие тоже носит подобный отпечаток. Оно не было запланировано, но все же я, по воле провидения, принял участие в этом собрании. Таким образом, наша связь была чем-то за пределами рациональной осмысленной части нашего опыта; то была беспричинная связь. И во многих других отношениях у нас было много общего. Временами я был жесток с ним. Но он не обижался. Его дружеские чувства были настолько глубоки, что он не придавал этому значения. Подобное также имело место быть.

Примечание

ш́раван̣а-кӣртана̄дӣна̄м̇ бхактй-ан̇га̄на̄м̇ хи йа̄джане
акш̣амасйа̄пи сарва̄птих̣ прапаттйаива хара̄в ити

(«Шри Шри Прапанна-дживанамрита», 1.40)

«Вручением себя лотосоподобным стопам Шри Хари достигается все, даже для того, кто не способен совершать практики преданности, в основе которых лежит слушание и воспевание».

 

 

Śrīla Bhakti Rakṣak Śrīdhar Dev-Goswāmī Mahārāj

Fully Satisfied, Fully Surrendered

(30 April 1982, Navadwip Dham, India)

http://www.gaudiyadarshan.com/posts/fully-satisfied-fully-surrendered/

Śrīla Guru Mahārāj remembers his dear friend Śrīpād Kṛṣṇa Dās Bābājī Mahārāj.

 

We know that Kṛṣṇa Dās Bābājī Mahārāj has left this world. We would like to remember his life and activities as much as possible. I first met him in 1926 or so. I found him shortly after I joined Gauḍīya Maṭh. He returned from a preaching tour with Bhāratī Mahārāj at that time. He was young, smart, beautiful, jolly, and very firm in his principles, especially towards Nām-bhajan. He came from a respectable, high family from Dacca, [Munchi Ganga?], which at present is in Bangladesh. At that time it was all part of Bengal in British India. I next saw him when he came back with a preaching party from Naimiṣāraṇya and western parts of India with Bon Mahārāj. Some natural friendship grew between us. Perhaps our similar high social rank, similar education, similar simplicity, and similar earnestness for Kṛṣṇa consciousness brought us together, gradually and intimately. I had closer connection with him in the later part of ’27 in New Delhi. For a few weeks we were allowed to work together there and our intimacy grew. Then, towards ‘29 or so, he was in [Bali Hati?] in Bengal in a village Maṭh going on with his Nām-bhajan. I made a request to Prabhupād, “He is an educated young man. His service may be very useful at present for preaching in New Delhi. If you allow, I will ask him to come and join me in my activities.” I was then Maṭh commander in New Delhi; through me the Maṭh was founded there. Prabhupād gladly gave his consent: “If you can take him and engage him in preaching service for Mahāprabhu, then you will do the work of a great, a real, friend to him.”

Then Kṛṣṇa Dās Bābājī Mahārāj, at that time he was Sādhikānanda Brahmachārī, came to me in New Delhi. For a long time we had a very intimate friendship and worked together. He had much appreciation for me, and I also had appreciation for him in his sincere search after Kṛṣṇa consciousness.

He had mostly a scriptural nature. What he found to be the advice of the scriptures, he tried his best to adhere to that. But about the application of scriptural advices into practical life, as our Guru Mahārāj wanted us to do, there he was a little miserly.

tāra madhye sarva-śreṣṭha nāma-saṅkīrtana

[“Amongst all forms of devotional practice, Nām-saṅkīrtan is the best” (Śrī Chaitanya-charitāmṛta: Antya-līlā, 4.71).]

This is clear scriptural advice from Mahāprabhu, and he tried his best to stick to that.

Always, to his last day, he maintained his pure, moral, social, educated character. He was a very good man and very strict. He was firm in his practice, very sincere, and very jolly. He tried to be satisfied under any circumstances.

When there were differences amongst the trustees in some way or other, and we could not stay in the Mission, I left and he also did at the same time. I went to Vṛndāvan, and after staying there for a month, I came back here [to Nabadwīp] to live permanently by the grace of Nityānanda Prabhu and Mahāprabhu. He decided to live in Nanda Grām at that very time. We both retired from the missionary life, and I chose this place for the last days of my life, and he chose Nanda Grām. There is a place called Nanda Bagicha a little way from Nanda Grām towards Yāvaṭa and Kadamb Kandi. He wrote a letter to me from there. I found in his language that he was very satisfied, that he had attained full satisfaction in his present life. It was very conspicuous to me that he was now very happy—fully surrendered. What he was searching for, he got that, and he was fully satisfied. I found this in his letter. I was then here in a rented house for two rupees a month and living alone. After a long time, only two or three years ago [after about forty years later], he suddenly told me, “In my whole life, I had the greatest satisfaction when I lived in Nanda Bagicha.” He lived there at the beginning of ’41, and after so many years of bhajan, he appreciated his life there as the highest satisfaction. I could detect that from here then through his letter, that he had found full satisfaction in his life. I could feel it. I could feel he was śuddha-sattva: completely surrendered, detached from everything, and wholly dependent on Kṛṣṇa—his life was wholly dependent on Kṛṣṇa’s will. No worry, no aims, no objects in life. As though completely vacant and there only for Kṛṣṇa to approach. He came to approach fully prepared for that. No prejudice, even prejudice, thoughts, and suggestions of one’s own design to acquire Kṛṣṇa consciousness. Not even that. Full surrender, “Whatever He likes, He may do. I am prepared for that.” Such attitude.

Generally we find in the scripture that śaraṇāgati, surrender, is the basis, the foundation on which so many variegated structures may be constructed for the service of Kṛṣṇa. This is said in general, but I have also noted another remarkable thing, “Simply śaraṇāgati can give us everything, even without taking the form of a devotional activity.”

His letter and example reminded me of that type of śaraṇāgati. It is also mentioned in my Prapanna-jīvanamṛta that simply śaraṇāgati can give us the highest desired result, even without śravaṇ, kīrtan, smaraṇ, vandan, and so many other forms. Mere śaraṇāgati. Śaraṇāgati means surrender, and there are different types of surrender. If we can examine closely the qualities of surrender, we may find even the element of different rasas. The highest type of śaraṇāgati is possible in the highest type of rasa (service), and that is madhura-rasa. Madhura-rasa has been accepted as being able to open up the fullest śaraṇāgati. Every atom of one’s spiritual body cries for the corresponding atoms of the spiritual body of the Lord. This is not possible in any other rasa. It has been expressed in a Bengali verse by one of the great devotees,

prati aṅga lāge kānde prati aṅga mora

“Every part of every one of my limbs is crying for the corresponding part of the limbs of the Lord.”

Śaraṇāgati means preparedness for this sort of service to the autocratic Lord. No rhyme, no reason, no room for any aspiration—good or bad. Simply śaraṇāgati proper can satisfy our desired end.

This ideal of surrendered life I saw in Bābājī Mahārāj beginning in Nanda Grām, Nanda Bagicha, and he expressed in that in his letter, “I feel very happy that I have taken the right course and am in the right position in my life: I have given myself exclusively to the Lord, surrendered at the sweet will of the Lord.” After that time, he passed so many years, so many nights on Ekādaśī staying awake and going on with his Nām-bhajan and scriptural discussion. He very deeply engaged himself in all the forms of bhajan, but his remark lastly was, “I felt the highest blissfulness in my life when I was in Nanda Bagicha at the beginning of 1941.” Śaraṇāgati.

He was fond of sakhya-rasa, though he used to read all types of śāstra and rasa. He also used to hear all types kīrtan and representation, even sahajiyā kīrtan. But they could not make him sahajiyā, though he attended the sahajiyā school. So firm was his faith in Kṛṣṇa consciousness proper.

yaḥ kaumāra-haraḥ sa eva hi varas tā eva chaitra-kṣapās

Mahāprabhu says,

vana dekhi’ bhrama haya ei vṛndāvana
śaila dekhi’ mane haya ei govardhana

(Śrī Chaitanya-charitāmṛta: Madhya-līlā, 17.55)

“Whose aim is firmly established, who is very earnest, very sincere, about realisation of Kṛṣṇa consciousness, his association with objectionable things cannot attract him to the black way, but make some contribution towards his own direction.” Mahāprabhu said about Nityānanda Prabhu,

madirā yavanī yadi nityānanda dhare
tathāpi brahmāra vandya kahila tomare

(Śrī Chaitanya-bhāgavat: Antya-līlā, 6.123)

“If Nityānanda Prabhu is seen to visit the house of a wine shopkeeper and seen to enter the house of a prostitute, still you must know for certain that He is worshippable to Brahmā and Siva himself. If He goes there, He is not going to take anything, but to give to those fallen souls, to deliver them from their position. He is not going to take anything from them.”

So, Kṛṣṇa Dās Bābājī, although he mixed apparently with the so-called sahajiyā section, he did not deviate from the real conception of Kṛṣṇa consciousness of the Āchārya of the Gauḍīya Maṭh and what he came to give to us. Lastly also, with firmness, we saw him stick to his faith. He made his final selection for shelter in Nanda Grām, Pāvan Sarovar, near the bhajan-kuṭir of Sanātan Goswāmī. And there, from the visible world to the invisible, he entered surely into the invisible aspect of Vṛndāvan.

He told plainly that he had much attraction to sakhya-rasa. He considered his leader, his next guide, to be Subal, who has connection with madhura-rasa. Amongst all the friends of Kṛṣṇa, Subal is considered to be the highest because of his intimate connection with madhura-rasa. So, he considered his guide in the form of Subal.

He had a very liberal heart, and he used to mix with all the contending parties of Gauḍīya Maṭh. He went almost everywhere, and with his smiling face, he used to mix and associate. But still he had some special attraction for a particular quarter. He was an intimate friend of mine as I have already told. He had much appreciation, especially for my Sanskrit poems. I once asked him, “Why do you have such special affection for me?”

“Your poems are the cause. I am captured by the ideas, the language, and the style of your poems.”

He was very strict, and not a man who would submit to anyone and everyone by the pressure of circumstances. He was not of that type. That was also one of his characteristics. So, he used to sing the poems of the goswāmins about Kṛṣṇa-līlā, not ordinary ones, selected ones. But his affection towards me was such that when he used to chant on the night of Ekādaśī here, there, and everywhere, he preferred to chant my more modern verses. So, in heart-to-heart relation, he was very intimate to me.

Today’s function is also showing something of that. It was not predesigned, but still I have been entangled with [engaged in] some such function in his connection by divine arrangement. So, our connection was something above the conscious area of our experience; it was a causeless connection. In many other ways also, we had many things in common. Sometimes also, I myself dealt with him in a rough way. But he did not mind that. His friendship for me was so deep that he did not care. Such happenings also took place here. So, today, I pray to him, “Whatever wrongs I might have done to him, may he forgive them all and accept me as his sincere friend, with the help of you all.”

Reference

śravaṇa-kīrtanādīnāṁ bhakty-aṅgānāṁ hi yājane
akṣamasyāpi sarvāptiḥ prapattyaiva harāv iti

(Śrī Śrī Prapann-jīvanāmṛta: 1.40)

“Everything is accomplished by surrendering unto the lotus feet of Śrī Hari, even for one who is unable to execute the integral practises of devotional service based on hearing and chanting.”

 

← «Слава Кришнадаса Бабаджи Махараджа» (с переводом). Шрила Бхакти Судхир Госвами Махарадж. 17 апреля 2017 года. Гупта Говардхан ·• Архив новостей •· «Медитация на шлоку о милостивом Кришне, Который не разделяет людей на дурных и хороших». Шрила Б. Р. Шридхар Дев-Госвами Махарадж. 11 мая 1982 года. Навадвип Дхам, Индия →
Главная | Миссия | Учение | Библиотека | Фотогалерея | Контактная информация
Пожертвования